ОБ АВТОРЕ. Будь среди читателей'«Заполярного вестника» одни старожилы Норильска, не было бы нужды представлять Вилиса Карловича Траубергса — человека нелегкой судьбы и разносторонних интересов, наделенного, помимо многих других отпущенных ему природой способностей, и несомненным литературным даром. Подтверждением тому служат многочисленные публикации за его подписью на страницах некогда единственной городской газеты, альманаха «Енисей», журнала «Турист».».
Первое время — а было это лет двадцать назад —- тематика печатных выступлений .Вилиса Карловича ограничивалась туристскими походными дневниками, репортажами о работе норильских спасателей, в числе которых, как правило, был и сам автор, рассказами о различных ЧП, связанных с неподготовленными выходами горожан в тундру. И .только в перестроечную пору, когда в «Новом мире» начал печататься солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ». когда тема сталинских репрессий, казалось, навсегда заглохшая после хрущевской «оттепели», снова зазвучала во весь голос, Вилис Карлович впервые коснулся в одной из публикаций некоторых подробностей своей лагерной биографии. . Он и раньше ни от кого ее не скрывал — «кому надо», она все равно была известна, но и не выставлял напоказ: трудно и больно было говорить о тех кошмарных, вычеркнутых из жизни годах, о насильно отнятой юности, которую никто, никогда и ничем не сможет компенсировать...
Семнадцатилетним мальчишкой «за пособничество фашистам» — принудительное рытье немецких окопов перед наступающими советскими войсками на территории оккупированной Латвии — Вилис Трауберге был приговорен «во внесудебном порядке» к восьми годам лишения свободы плюс трем годам поражения в правах. По этапу дошел до Норильска, который и был определен ему местом постоянного жительства после досрочного освобождения за хорошую работу в 1952 году. Реабилитации же пришлось дожидаться почти сорок лет.
В нынешнем декабре Вилису Карловичу исполнится семьдесят. По сей день он трудится в горно-металлургическом опытно-исследовательском, центре и все чаще возвращается памятью к пережитому, которое пo-прежнему болит в душе, как незаживающая рана...
Р. НИКИТИНА. Фото Н. Плеханова.
В СЕНТЯБРЕ 1946 года от станции Чёрдаклы в I заволжские степи Ульяновской области пригнали этап заключенных общей численностью пятьсот человек.
Этап прибыл на голое, совершенно не подготовленное, только огражденное забором из колючей проволоки место, без единого строения.
Возле ворот заключенных построили в колонну шеренгами по пять человек и пятерками, по счету, стали запускать в лагерь. Еще за воротами остался значительный хвост колонны, как начался обычный, мелкий, нудный осенний дождик. Ни зонтиков, ни дождевиков, разумеется, у нас не было. Не было и сорячей пищи.
Сгущались сумерки первого лагерного дня. От безысходности 'хотелось . выть волком. Вспомнили Бутырку.. Теперь она казалась нам чуть ли не курортом.
Ослабленные дорогой, скудным и нерегулярным питанием, мы отчетливо осознавали, что ночь на ногах не выстоять. Да и завтра, если дождь не прекратится, вряд ли ситуация улучшится.
Стали укладываться на ночевку. Стремились лечь поплотнее. Один свою одежду стелил, одеждой второго укрывались. Самое лучшее место было в середине подобной тройки. Одной рукой закрывали ухо/чтобы его не заливало дождем, вторая служила подушкой. Первую ночь переночевали без потерь, но все вымокли насквозь.
К ОБЕДУ появилось лагерное начальство, отобрало двадцать самых сильных . мужиков и поставило их копать котлован под ШИЗО (штрафной изолятор)
Еще через день привезли большую палатку н большие котлы. Собрали еще раз крепких мужиков для организации столовой.
Через три дня дождь прекратился. Начался счет потерям. На волах увезли восемь больных, уже не стоявших на ногах.
Яму под штрафным изолятором закрыли наклонной кровлей-: Получилось какое-то лодобие землянки. Среди нас, наверное, не было человека, который не мечтал провести следующую ночь в изоляторе.
В тот же день привезли много лопат, ломов, и кайл. Нас разбили, на бригады и предложили начать разработку котлованов под жилые землянки и бондарный цех.
На импровизированном собрании начальник лагеря в общих чертах обрисовал ситуацию и главные задачи.
Лагерь по профилю — сельскохозяйственный. Только под огородные культуры планировалось отвести - тридцать гектаров. Задача нашего этапа — подготовить лагерь к приему ожидаемого будущей весной пополнения и, начиная с осени, обеспечить питание обитателей лагеря собственными сельхозпродуктами в соответствии с существующими нормами.
Для этого, прежде всего, не-, обходимо построить землянки, водокачку, электростанцию, цех по производству самана,склады.
Нам казалось фантастическим бредом, что через несколько месяцев мы будем выращивать здесь капусту, картошку и т.п. Нам не верилось, что удастся дожить до первых огурцов. Наш мрачный прогноз оказался близким к истине. Огурцы и капусту первого урожая увидел только каждый седьмой из нас. Наш этап легкостьми, но поставленную начальником лагеря задачу выполнил. Нашим согласием при этом, само собой понятно, и не интересовались.
НА ЧЕТВЕРТЫЙ день привезли большие палатки и еще через пару дней мы имели хоть дырявую, но все же крышу над головами. Одновременно с палатками привезли изготовленные из старых бочек печки, но радости они не доставили — не было дров. От горизонта до горизонта простиралась степь. И ни одного деревца!
Где-то на шестой день заработала столовая. Но это не решило проблему, так как ни у кого из заключенных не было своей посуды. Из общего котла без мисок и ложек накормить пятьсот человек было совершенно немыслимо.
В лагере поставили токарный станок и стали из осины вытачивать миски. На станке работал мастер высочайшего класса поляк Владислав Лисовский, а маховик крутили я и мой земляк Жанис. Таким бразом, первые два месяца лагерной жизни я проработал приводом" токарного станка.
Изготовление же ложек, являлось сугубо личным делом самих едоков.
Выкопали котлованы; но на этом строительство землянок из-за отсутствия леса приостановили. Лес предполагали притащить от Волги на волах по зимней дороге. Там, на берегу реки, еще по большой воде был пригнан для нашего лагеря целый плотокараван.
НАКОНЕЦ-ТО, где-то. через месяц, начали выводить на полевые работы. Появилась возможность добывать хоть коё-то топливо. Это были крупные стеблитравянистых растений, подсолнуха, и, самое ценное, «коровьи лепешки». Оказалось,. что в этих степях летом паслись коровы.
Не меньше половины топлива отбирали на вахте. Охрана тоже обожала тепло, но совершенно не обожала собирать его. В отдельные дни, особенно холодные или предпраздничные, под предлогом коллективного наказания за плохую работу, медленное построение или нечеткое выполнение команд начальника конвоя все собранное нами топливо оставалось на вахте.
В те дни, когда нас не «наназывали», топлива хватало, чтобы после ужина слегка протопить палаточную печь и чуть-чуть согреться перед сном.
[Обычно старались немного топлива оставлять на следующее утро. Но это была трудновыполнимая задача. Очень трудно голодному человеку оставлять на вечер хотя бы часть утреннего хлебного пайка и не менее трудно замерзающему часть топлива оставлять на потом.Но, не прогрев утром палатку, нельзя было подняться — не разгибались ноги. Тогда придумали такую хитрость. Как только пришли в палатку, так сразу каждый какую-то часть травы стелил под себя и уже до утра ни под каким предлогом никому не отдавал. Такая подстилка обеспечивала хоть какую-то изоляцию от промерзшей земли.
Первую зиму прожила без бани. Ни в одном лагере, ни в одной тюрьме я не видел столько вшей. И даже тогда, когда мы наконец-то баню построили, еще некоторое время продолжали «париться» в сухой бане. Одежду сдавали . в специальную термокамеру для прожарки вшей, а сами, раздетые догола, в это время проходили санобработку. Так продолжалось до конца строительства водокачки.
ЗИМЫ ТАМ жесткие. Декабрь-февраль — до минус 30°С. На степных просторах часто разыгрывались метели. Там они назывались буранами. Тамошние бураны ничуть не мягче норильской пурги.
Пекарню, естественно, до зимы не построили. Хлеб привозили с центрального участка за двенадцать километров. Из-за архаического транспорта (все те же волы) и заметенных, дорог ползимы мы просидели без хлеба.
Уместно, наверное, чуть подробнее рассказать о волах. Это весьма интересный вид транспорта, очень трудно управляемый, а в критических ситуациях и вовсе неуправляемый. Значительно позднее вышеописанных событий, в июле 1947 года, с быками случилось ЧП. Бригаду на волах, запряженных в арбы, по какой-то надобности отправили далеко в степь. К вечеру они должны были вернуться, но не вернулись. Этот день совпал с массовым вылетом оводов и слепней. При первой же атаке крылатых разбойников волы подняли хвосты, как флаги, и просто разбежались в разные стороны.
Попытки конвоя остановить волов выстрелами вверх не дали положительных результатов. Слава Богу, на сей раз конвою хватило здравого смысла не .стрелять на поражение. В этот день конвой вернулся в лагерь без поднадзорных.
Командиру взвода ситуация очень не нравилась. Возратившемуся на вахту начальнику конвоя был задан вопрос:
— Почему не применяли оружие на поражение?
— Побоялись по ошибке убить. волов.
На следующий день собрали всех беглецов — и волов, и заключенных. Ни один, даже из осужденных на большой срок, и не попытался использовать исключительно благоприятный момент для побега. Никто из потенциальных беглецов не был готов к нему.
КАК ТОЛЬКО поселились в палатках, так сразу из самых толковых стариков создали бригаду лаптежников. Лапти и портянки;-— наша обувь на любое время года. Переобувание в лапти проходило постепенно, по мере износа собственных ботинок и сапог. Этот процесс больнее всех переживали бывшие офицеры только что победившей Красной Армии. Их можно было понять.
Остальная одежда, невесть кем ношенная, но очень сильно .потрепанная, выдавалась по крайней необходимости. Новую одежду и валенки получили только в начале второй зимы и далеко не все.
С установкой зимней дороги начался массовый завоз леса. Толстые бревна пилили вручную на брусья и доски, а из более тонких над вырытыми еще осенью котлованами ставили .стропила, делали обрешетку, обшивали .досками, чтобы потом, когда оттает земля, обложить крыши наших будущих жилищ, дерном. Получились очень сырые, но не слишком холодные землянки. Источником тепла в них служили человеческие тела, очень плотно уложенное на двухъярусных нарах. 'Печки чаще всего бездействовали. Не было дров. Весною и осенью кровля протекала — это предусматривалось «проектом». И все же, что такая землянка лучше палатки, было ясно всем.
НАШ ЗАВОЛЖСКИЙ лагерь был единственным на моем гулаговском пути, в котором полностью отсутствовало электричество. Даже лагерный забор не освещался по ночам.
У нас «прожекторами» работали сторожевые псы. Вокруг зоны был натянут тросик. На тросике — скользящее кольцо, за кольцом — поводок, далее — ошейник и сама собака. Ночную вахту одновременно несла целая бригада псов. Эффективность собачьей охраны была изумительной. За четыре года моего пребывания в этом лагере собаки не допустили ни единого побега.
ПОСЛЕ ОБЕСПЕЧЕНИЯ потребности лагеря в мисках меня с Жанисом перевели на ручную продольную распиловку леса. Однако мой напарник к этому времени настолько ослаб, что уже не мог таскать тяжелое полотно двуручной пилы, и вскоре мы угодили в полеводческую бригаду, которая занималась снегозадержанием.
Под будущие посевы на полях мы делали из снега бурты, располагая их в шахматном порядке. После каждого снегопада или поземки полагалось бурты наращивать. И так — до начала таяния снега.
Снегозадержание считалось самой нудной и изнурительной работой. Устраивать обеленные перерывы на поле не имело смысла. Во-первых, не было самого обеда, во-вторых, ни стоять, ни сидеть более десяти минут не позволял холод. Весь парадокс состоял в том, что непрерывно двигаться нам не позволяло скудное питание, а не двигаясь, мы тут же начинали замерзать.
На снегозадержание уходили за шесть—восемь километров. В лагерь возвращались поздно. Питание в течение всей первой зимы было двухразовым. Кашу давали только вечером. Гарантийная норма хлебного пайка составляла шестьсот граммов. Чувство голода не покидало нас ни днем, ни ночью. Мы ежедневно засыпали с мыслями о еде и с ними же просыпались, если только холод позволял вообще уснуть.
ПЕРВУЮ ЗИМУ провели в палатках. Мы все были простужены, все кашляли. Освобождали от работы только с высокой температурой, но это уже было смерти подобно. В большой неотапливаемой палатке одинокий человек простуживался еще сильнее.
Молодых заключенных, выздоровление и последующая трудоспособность которых не вызывали сомнений, отправляли на излечение в центральную лагерную больницу. Бесперспективным старикам предоставляли возможность умереть на месте. Про таких говорили, что они откашлялись. Только за февраль в нашей бригаде «откашлялись» ссмь человек.
Февраль был последним месяцем массового «мора». Кончились жестокие морозы, и
в виде строительных отходов появились дрова. Однако Жанис неотвратимо
приближался к роковой черте.
Впервые я истратился с ним еще до этапа, в Бутырской тюрьме. Он был единственным
моим земляком, встреченным мною за первые, самые тягостные годы моего срока.
Жанису было уже за пятьдесят, а мне — только девятнадцать. Он был для меня
старшим другом,- в какой-то мере наставником и даже защитником, а главное —
единственным близким человеком, с которым я мог изъясняться на родном языке,
единственным, кто мог меня понять и поддержать.
Я уже больше года находился в России, но мои познания русского языка все еще оставляли желать лучшего. У меня, откровенно говоря, не лежала душа к языку следователя, дважды избившего меня, подростка, до потери сознания; языку конвоира, пинавшего меня кирзовым сапогом; языку тюремного надзирателя, позволившего блатным отнять у меня «лишние» вещи и затем щеголявшего в моем шарфе, связанном руками моей матери...
Этим же языком изъяснялись люди в красных погонах, за дне недели до начала войны выхватившие среди ночи из теплых постелей мою сестру и трех маленьких племянников — теоретически возможных врагов Советского Союза — для отправки в сибирскую ссылку.
У МОЕГО ДРУГА было какое-то .хроническое заболевание пищеварительных органов. Его мучила бесконечная изжога, и он очень страдал от кислого, грубого лагерного, хлеба. Мы питались вместе, и обычно он отдавал мне половину вечернего пайка, а я ему — свою кашу. Но Жанису постепенно становилось все хуже и хуже. 'Его перевод на снегозадержание был равносилен смертному приговору.
II вот. в один из мартовских дней, он с трудом дошел до дальнего поля, но лопатой работать уже не мог. Целый день мой Жанне потихоньку плелся позади бригады. Весь осунулся, сгорбился, лицо посерело. К вечеру стал, харкать кровью. Самой трудной дорогой в жизни Жаннсэ, наверное, было то последнее возвращение в лагерь.
Я с кем-то вдвоем вел его под руки. Но мы и сами были слишком слабы, чтобы оказывать действенную помощь. Мы и втроем не успевали за бригадой. Конвой то и дело останавливал всех, чтобы не слишком растягивались.
Начинался буран, и конвой, вероятно, опасался растерять поднадзорных. Он подгонял нас, матерился и грозился. И где-то на- подходе к лагерю решился на крайнюю меру психологического воздействия. Он выстрелил в землю возле моих йог, но пуля срикошетила и попала в ягодицу Васи Цыганова, шедшего в предпоследней шеренге; Вася дико заорал и упал.
НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ па несколько секунд растерялся Такого результата он явно не ожидал. Однако он, надо от» дать должное его сообразительности, принял правильное для себя решение. Он бегом" отогнал бригаду метров на пятьдесят от лежащего Цыганова, уложил всех в снег и, не дожидаясь нашей тройки (мы были неспособны бежать),дал вверх еще три выстрела.
Вскоре со стороны лагеря показался всадник. Им оказался командир извода лагерной охраны. Начальник конвоя шагнул ему навстречу и по форме доложил:
— Товарищ старший лейтенант, при попытке побега «на рывок» мною ранен заключенный Цыганов.
Бригада от неожиданности оторопела, затем вразнобой зароптала. Кто-то выкрикнул:
— Мы прокурору пожалуемся...
— Какая там гнида хочет прокурора? — поинтересовался взводный и, демонстративно протянув руку к кобуре, добавил:
— А ну-ка выходи! У меня патронов на всех хватит.
Желающих выходить из строя не нашлось. Ропот тоже прекратился.
Комвзвода приказал начальнику конвоя замерить шагами расстояние от все еще лежавшей бригады до раненого Цыганова, а затем распорядился:
— Ефрейтор Ковалев, останьтесь с нарушителем! Сержант Павлов, отведите этих скотов на пахту!
Предложение оказать, ранепому Цыганову помощь, перевязать его, было пресечено самым решительным образом.
— Всем встать! Бегом в лагерь! Марш!
Для большего эффекта приказ сопровождался выстрелом в воздух. На этот раз стрелял сам комвзвода.
Бежать мы, конечно, не бежали, но команде подчинились.
Цыганова мы больше не видели. Не заводя в лагерь, его отправили в центральную больницу. Несмотря на не очень тяжелое ранение, рассказывали, Цыганова удалось отходить с большим трудом. Уж очень много крови он потерял, и, пока его везли на волах, он охладился до двустороннего воспаления легких.
ПОСЛЕ ВЫСТРЕЛА Жанис совсем сник. К почти уже доконавшей его болезни добавилась чисто психологическая нагрузка. В ранении Цыганова Жанис считал себя главным виновником. Жить и бороться дальше он уже не хотел, В ужин он отдал мне весь, свой вечерний паек хлеба, а мою кашу, лишь немного попробовав, вернул назад: «Сегодня не хочу, ешь сам».
Мы с Жанисом и в палатке продолжали спать, „тесно прижавшись друг к другу, как и в первую дождливую ночь в этом лагере. Мою куртку использовали как матрас, а его бушлатом укрывались. Ночью я проснулся от явного дискомфорта. Чесалось все тело, и почему-то со стороны Жаниса не ощущалось обычного тепла. Его липа в темноте было не разглядеть, но, коснувшись его руки, я все понял. Жанис ушел в мир иной, А тело мое чесалось от перебравшихся на живого насекомых.
УТРЕННИЙ ПАЕК, как правило, получали на весь списочный состав, в том числе и на умерших ночью. Паек забирал тот, о доставлял умершего на вахту. Чаще всего его тащили за ноги, волоком. Носилок не было.
Преимущественное право на вынос принадлежало, по по неписанному в нашем лагере закону самому близкому товарищу, с которым умерший друг дружил, лежал рядом, вместе ел. В данном случае это право бесспорно, принадлежало мне. Но, лишившись единственного близкого человека, оставшись совершенно один в чужой, в какой-то степени враждебной среде, я словно оцепенел. Я не мог вынести Жаниса. Мне претил сам варварский, крайне неуважительный способ выноса волоком, без носилок.
От выноса я отказался. Тут же между ближайшими соседями началась драка с дикими взаимными оскорблениями» Двое| упали — один от полученного удара, второй от взмаха собственной руки.
Я, уже достаточно знавший лагерные правы, на некоторое время лишился речи., Эти ребята, с которыми я работал в одной бригаде, готовы были вынести родного отца, лишь бы получить пайку, Сколько за свой ссрок я видел таких выносильщиков, выносимых потом вот так же, волоком... за ноги и... вперед...
Тяжела пайка за вынос. Я от нее отказался. Прости, Жанис, но я не мог...
Вилис Траубергис
Зполярный вестник 14-15.04.1997